Бом!

Это был предупредительный звон: он кому-то требовался там, в перенаселенной несчастной Аппалаччии. Квеллен не обратил на звон никакого внимания. Он был благодушно настроен и не прервал этот звон, хотя сделать это было очень просто: ответить на вызов.

Бом! Бом! Бом!

Этот звук не раздражал, он просто докучал, тихий и мелодичный, похожий на удары обитого войлоком молоточка по бронзовому диску. Квеллен, как бы не замечал его, продолжал раскачиваться в пневмокресле, наблюдая, как сонные крокодилы плещутся в мутной воде, омывающей его крыльцо.

Бом! Бом!

Через какое-то время звон прекратился. Квеллен пребывал в состоянии радостного покоя, вдыхал сладкий запах растущей вокруг зелени и слушал, как в воздухе жужжат насекомые.

Эти отвратительные насекомые, которыми кишел застывший теплый воздух, были единственным недостатком рая; их непрерывное жужжание слегка досаждало Квеллену. В определенной степени они служили для него символами жизни, которую он вел до того дня, когда был переведен в седьмой разряд.

Только тогда его окружал непрестанный гул людей, кишевших в огромном улье города, и Квеллен ненавидел его. В Аппалаччии, разумеется, и в помине нет настоящих насекомых.

Он поднялся, подошел к ограждению и стал вглядываться в воду. Это был мужчина, совсем недавно достигший средних лет, чуть-чуть выше среднего роста, более худой, чем был когда-то, с буйной каштановой шевелюрой, широким, покрытым испариной лбом и добрыми не то зелеными, не то голубыми глазами. Его тонкие, плотно сжатые губы придавали бы ему решительный вид, если бы не подводил столь неразвитый подбородок.

От нечего делать он бросил в воду камень.

– Возьми! – крикнул он, глядя, как два крокодила бесшумно скользнули по воде в надежде схватить жирный кусок полупережеванного мяса. Но камень утонул, пустив черные пузыри, и крокодилы уплыли. Квеллен рассмеялся.

Хорошо жить здесь, в дебрях тропической Африки. Насекомые, черная грязь, влажный душный воздух. Даже страх разоблачения только поддерживал эту уверенность.